Планета Shakurа

Есть такая в Солнечной системе. И названа она в честь нашего земляка Николая Ивановича Шакуры – доктора физико-математических наук, профессора Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова.

– Николай Иванович, у Вас уже много своих учеников, но, и став профессором, Вы не забыли о том, кому обязаны изначально.
– Да, я ученик академика Зельдовича. И благодарно помню об этом. Именно под его руководством в 1972 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Физические процессы в окрестностях нейтронных и застывших звезд». При нем подготовил свою докторскую, а защитил ее в год смерти этого выдающегося ученого.
– Знаю, что на Вашем творческом счету более 150 научных публикаций. Вы – член Международного Астрономического союза и Европейского Астрономического общества, Почетный работник высшего профессионального образования Российской Федерации. В 2005-м, по предложению коллег из Крымской астрофизической обсерватории Академии наук Украины, Комиссия Международного Астрономического Союза присвоила имя Shakurа малой планете №14322 в Солнечной системе.
– Вы перечислили даже то, о чем я иногда и забываю. Но главное все-таки – сама работа…
– А с чего все начиналось? Знаю, что Ваш отец Иван Матвеевич – фронтовик, бывший танкист, – тоже повлиял на выбор профессии.
– Да, все это так. Начальная школа в Даниловке Светлогорского района. Затем – семилетняя, в 5-ти километрах от нее, в Ковчицах, и Паричская средняя – в 12-ти километрах. До сих пор ощущаю влияние всех учителей-наставников. После выпускных экзаменов по каким-то делам я поехал в Бобруйск, зашел в книжный магазин и увидел там книжку «Высшая математика для начинающих», автором которой был Я.Б. Зельдович. Имя это мне тогда ни о чем не говорило.
– И чем же заинтересовало Вас учебное пособие?
– В те, теперь уже далекие, времена среднее образование по математике заканчивалось «взятием пределов». Пределам предшествовали элементарные функции, одной из которых была (конечно же, и есть) парабола. Надо было найти положение минимума: (парабола «рогами» вверх) или максимума: (парабола «рогами» вниз). Объясняя, как это делается согласно существующим тогда методикам, школьный учитель математики (а также физики и астрономии) Альфред Викторович Барановский приговаривал: «А вот методами высшей математики эти «мини-макси» вычисляются гораздо быстрее и красивее». Он был великий учитель. Весной 2004 года Альфреда Викторовича не стало. Сейчас я гораздо старше, чем он тех лет, когда обучал нас школьной математике, и могу сказать, что в любом мало-мальски важном деле (а обучение к таким относится), прежде всего, следует придерживаться проверенных временем методов. Специальных занятий с «передовиками школьного процесса» Альфред Викторович не проводил. Но с его разрешения мы имели допуск в физический кабинет школы. Да, чего только там не было!.. – Так сошлись в Вашей судьбе два учителя – Альфред Викторович и Яков Борисович.
– В том, как надо учить других, они были схожи. Школьный учитель Барановский и академик Зельдович знали гораздо больше, чем говорили. Информация должна быть дозированной, а доза – по номиналу. Когда какой-нибудь ученик не выполнял домашнее задание, Альфред Викторович, грозно нахмурив брови, говорил: «Вот я сейчас тебе поставлю тоцку!» Он немного шепелявил и вместо слова «точку» говорил «тоцку». Этой «тоцки» почему-то все школьники боялись больше, чем единицы или двойки. Однако свои «тоцки» в классный журнал он ставил крайне редко. Яков Борисович после окончания очередной лекции спрашивал: «Есть ли вопросы?». Обычно мы вопросов не задавали. Тогда он говорил (ссылаясь на своего школьного учителя): «Ну, тогда у меня будут к вам вопросы». Однако их он задавал крайне редко. Кстати, в студенческие годы и гораздо позже я часто заходил в паричскую школу и наведывался к Альфреду Викторовичу домой.
– И все-таки о выборе профессии. Что еще повлияло на него?
– Прошло всего два года после полета Юрия Гагарина. Время само подсказывало выбор. Но все-таки решающую роль сыграла книжка с названием «Этюды о Вcеленной», написанная профессором Московского университета Воронцовым-Вельяминовым, которая тоже какими-то путями оказалась в белорусской глуши. Я ее прочел, однажды помогая деревенскому пастуху пасти коров… Потом уже, студентом МГУ, слушал лекции Бориса Александровича и, естественно, сдавал ему экзамен. В школе мы учили астрономию по его стандартному учебнику для средней школы. Тогда мне даже в голову не приходило, что пройдет всего два-три года, и он мне будет преподавать курс высшей астрономии.
– Как складывалась для Вас учеба в университете?
– Все проходило относительно легко. В начале первого семестра преподаватель, который вел семинары по высшей математике, устроил контрольную по пределам. Пятерка оказалась только у меня. На его вопрос, какую спецшколу я закончил, вежливо ответил, что среднюю – в городском поселке Паричи.
– Чем запомнилась первая встреча с академиком Зельдовичем?
– Моя встреча с Яковом Борисовичем состоялась, когда я был студентом 3-го курса. Позже, когда уже работал с ним, узнал, что он никогда не был студентом дневного отделения какого-либо ВУЗа. После окончания десятилетки в 1930 году в Ленинграде поступил на работу лаборантом сначала в Институт механической обработки полезных ископаемых, а несколько месяцев спустя в Институт химической физики. В возрасте 20 (!) лет Зельдович был принят в аспирантуру ИХФ к академику Николаю Николаевичу Семенову и далее в ускоренном режиме прошел c фантастической результативностью все ступени ученой лестницы.
– Теперь мы знаем, что 17 лет он занимался, как принято говорить, «оборонной тематикой». Стал трижды Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской премии и четырех Государственных премий СССР…
– Могу добавить, что он был членом многих иностранных академий и научных обществ, первым президентом Комиссии «Космология» Международного астрономического союза, отмечен Золотой медалью Лондонского королевского астрономического общества. Всего, наверное, не перечислить. Мне посчастливилось принимать участие в научных конференциях, посвященных Якову Борисовичу, которые проходили в Минске. И даже выступать на них с докладом.
– А приобщение к научному творчеству? С чего оно начиналось для Вас?
– Моя научная работа началась на 3-м курсе в ГАИШе – Государственном астрономическом институте имени Штернберга. Это один из научно-исследовательских институтов при МГУ. Я изучал механизмы уширения крыльев линий поглощения в спектре Солнца.
– А первую личную встречу с Яковом Борисовичем помните?
– Она состоялась на 4-м курсе. Осенью 1966 года мы, студенты астрономического отделения физического факультета, обнаружили в расписании занятий новый спецкурс «Строение и эволюция звезд», который должен был читать Яков Борисович. Лекции читались по пятницам, а по четвергам под его руководством в институте имени Штернберга проводился Объединенный Астрофизический Семинар. После своей первой лекции Яков Борисович попросил желающих получить у него тему для курсовой работы задержаться. Когда очередь дошла до меня, он спросил, был ли я вчера на семинаре. Я ответил утвердительно. На второй вопрос: прослушал ли я доклад о (таинственных тогда) источниках космического рентгеновского излучения, ответ тоже был утвердительный. Тогда он сказал: «Попытайтесь рассчитать структуру и спектр излучения мощной ударной волны, которая возникает в результате падения газа на нейтронную звезду вблизи ее поверхности».
– Так определилось основное направление Ваших научных устремлений? Случайная неслучайность?
– Все было неожиданно и для меня самого. Спустя несколько недель после начала занятий ко мне подошла ученый секретарь кафедры астрофизики Валентина Яковлевна Алдусева, чтобы уточнить тему моей курсовой работы. Интуиция не подвела Якова Борисовича. Часть космических источников мощного рентгеновского излучения, открытых в начале 60-х годов прошлого века в результате заатмосферных запусков ракет, оснащенных приборами, которые регистрируют рентгеновские фотоны, оказалась аккрецирующими нейтронными звездами.
– После таких поистине космических ощущений как воспринималось возвращение в детство, в юность, в родную деревню?
– Во время летних каникул я возвращался домой, и отец спрашивал меня о занятиях. Часть его пенсии, которую присылал мне как в студенческие годы, так и в годы аспирантуры, позволяла жить более-менее нормально. Да, я не разгружал вагоны на московских вокзалах, не ездил летом в студенческих отрядах на заработки. Но как будто и сейчас чувствую немые вопросы односельчан к отцу, когда он раз в месяц приезжал на почту в деревню Ковчицы с очередным «траншем» части своей военной пенсии мне в Москву: «Иван, ну сколько же можно учить? 10 лет в школе и почти десять лет (студенчество плюс аспирантура) в Москве? Когда же отдача будет?» Конечно, хорошее высшее образование можно получить и за более короткий промежуток времени. Яков Борисович вообще не имел диплома (ни красного, ни стандартного синего) о высшем образовании. Но это удел гениев.
– Были, наверно, и не только университетские встречи с Зельдовичем?
– Несколько эпизодов из, так сказать, околонаучной жизни. Я женился довольно рано, и первый сын появился, когда был еще студентом. Зельдович часто приглашал меня к себе домой. Как-то раз там попросил разобраться с каким-то конкретным вопросом. Спустя некоторое время подошел и спрашивает: «Коля, у вас что-то родилось?». Я отвечаю: «Да, Яков Борисович, у меня родилась сейчас одна идея!». «Да не об этом я Вас спрашиваю. Говорят, что у вас родился сын!»
Я никак не ожидал, что мой научный руководитель знает об этом. Позже, уже в аспирантуре, он всегда находил для меня лаборантские полставки. Однажды после окончания очередной лекции достал из заднего кармана брюк что-то завернутое в белый платочек. Развернув его, извлек скрепленные одной планкой три Звезды Героя Социалистического Труда и попросил помочь прикрепить эти звезды на пиджак. Академик быстро ушел из аудитории по своим делам.
Позже я узнал, что он был одним из тех, кто заслужил свои награды, работая над советским атомным проектом. Сам никогда не рассказывал о годах, проведенных «там», а я его и не спрашивал об этом по известным причинам. Говорят, что свои звезды он использовал в тех относительно редких случаях, когда заходил в кабинеты высокого начальства с просьбой посодействовать устройству на работу молодых специалистов.
– Вот уже 50 лет Вы в Москве. Стали одним из ведущих астрофизиков не только России. Возглавляете отдел релятивистской астрофизики, созданный академиком Зельдовичем, являясь его преемником. Изменилось ли Ваше отношение к жизни, к самому себе?
– Самое для меня странное и удивительное, что не изменилось. Сейчас оно такое же молодое, каким было почти полвека назад. Разница лишь в том, что ответы на вопросы, которые я задаю себе, сейчас приходят в голову гораздо быстрее. Да, если все время держать себя в форме, то в науке можно работать и в 65. Яков Борисович открывал новое в ней и в более почтенном возрасте. Конечно, есть еще передача знаний молодым. Может быть, в этом важна не столько передача накопившейся информации, сколько умение пробуждать стремление к результативному собственному творчеству. Зельдович умел это делать. Завещал и нам.
– Наверно, в этом завещании было и желание сблизить творческие усилия белорусских и российских ученых?
– Безусловно. Тем более что и у него, и у меня родовые корни в Беларуси. Я часто размышляю о судьбах современной науки. И всегда прихожу к выводу, что потенциал естествознания в нашу эпоху очень высок. Наука (особенно прикладная) требует специалистов высокой квалификации. Вот почему особенно необходимы объединенные усилия.
– И все-таки, что принципиально новое появилось в астрономической науке?
– Сейчас, благодаря прецизионным наблюдениям, открыты сотни планет вокруг других звезд. Две из них по своим параметрам близки к Земле и находятся на таком расстоянии от своих светил, что возникновение жизни на них весьма вероятно. Естественно, что все эти открытия имеют место в нашей Галактике у звезд, близких по положению к Солнцу. С другой стороны, астрономическая наука существенно раздвинула наши горизонты в прямом смысле этого слова. Сейчас, благодаря более совершенным телескопам, мы заглядываем в очень далекие уголки Вселенной. Заглядываем также, благодаря свету, и в далекое прошлое. Ведь скорость света конечна – 300 000 километров в секунду. Космология – наука о Вселенной – сейчас, благодаря новейшим наблюдениям, существенно продвинулась вперед и перестала быть умозрительной.
– Николай Иванович, недавно Светлогорск отметил свое 50-летие. Райисполком приглашал на юбилейные торжества и Вас.
– Такое приглашение я действительно получил, но, к сожалению, приехать не смог. Светлогорск – город и моей юности. Иногда вижу его даже во сне. У меня сохранились самые светлые воспоминания о нем. «Есть город, в котором я жил и любил»,– так об Одессе пел когда-то Утесов. Но для меня это слова о Светлогорске. Рад, что в нем есть и библиотеки, и музей, и школа искусств, и картинная галерея…
Я желаю всем своим землякам счастливого ощущения не только земного, но и небесного пространства.
Беседовал Изяслав Котляров.

Если вы нашли опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl + Enter.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: