На остановке «Мирошниченко» немноголюдно: три женщины, да я подошел последним. Все молчали в ожидании транспорта, и каждый думал о своем. Через некоторое время к остановке подошли женщина и девушка. Бросив короткий взгляд на них, все вновь погрузились в свои мысли. И, пожалуй, никто больше не обратил бы на них внимания. Но женщина и девушка вдруг завели разговор, тон которого очень быстро стал таким высоким, что буквально перерос в крик.
Девушка спросила о деньгах на проезд, на что женщина очень резко отреагировала. Говорила она, девушка лишь безуспешно пыталась защититься.
– Перестань считать мои деньги! У меня осталось 10 рублей, – бросила она. – Ты знаешь, сколько мы потратили на продукты? Ты живешь за мой счет!
– Мама … – как-то несмело произнесла дочь, пытаясь остановить этот разговор. Видимо, подобное происходило не в первый раз, но ей было неприятно, что все это слышат посторонние люди. Однако женщину это абсолютно не смущало, и она продолжала отчитывать дочь, оборвав ее возражения. Так продолжалось минут пять. В воздухе повисло тягостное молчание. Мы молчали, чувствуя, что это невозможно долго терпеть. Конечно, чужая жизнь – потемки, и одному Богу известно, кто в ней прав, а кто – виноват. Однако выяснять семейные отношения, находясь в общественном месте, – последнее дело. Хотя бы потому, что посторонним людям это не нужно, да и тяжело подобное слушать.
– Прекратите кричать. У каждого из тех, кто здесь присутствует, хватает своих забот и проблем. Зачем кому-то ваши? Неужели Вам ее не жаль? Вы бы лучше поговорили с ней по душам, обняли, пожалели ее, – не выдержав, обратился я к женщине, поскольку она не умолкала. И мысленно стал в глухую защиту, ожидая, что она пойдет в ответную атаку.
– Хорошо, – неожиданно резко остановившись, спокойно произнесла женщина, словно наконец осознала, что перегнула палку в воспитательном процессе. – Но пусть идет работать! – вновь резко выкрикнула она, словно поставила мне ультиматум, как условие своего спокойствия, призывая повлиять на дочь. Однако, понимая, что дальнейшая полемика будет бесконечной, я хранил молчание.
Удивительно, но после моего вмешательства тон матери стал довольно спокойным, как будто несколько минут назад не было запредельного накала страстей. Я посмотрел на девушку: чуть выше среднего роста, еще нескладная фигура угловатого подростка, на вид ей можно было дать не более лет 18-20. Большие очки в черной оправе, за которыми прятался виноватый взгляд закомплексованного человека. Ее матери – за пятьдесят. Было в ее глазах что-то такое, словно сжатая до упора стальная пружина вот-вот вновь с пронзительным звоном разожмется.
Я уехал по своему маршруту, и долгое время меня не покидали мысли об этой женщине и ее дочери. Хотелось верить, что мать что-то поняла в той неудобной ситуации, которую она сама себе создала. Что столь яростно она хотела доказать на публике, даже если дочь в чем-то не права? Как она не может понять: подобное «воспитание» привело к тому, что дочь боится сказать ей лишнее слово, что-то спросить? И почему порой так бывает, что самые глубокие раны друг другу наносят родные люди? Ведь мама – самое первое, самое нежное слово, которое мы произносим, придя в этот мир. Она – защита от всех его негативных проявлений, поддержка в трудную минуту. И нет в нем никого роднее, ближе, чем мама и ее ребенок…
